Рассматривается православизация психологической помощи как процесс двойной легитимации, в котором психологу недостаточно быть специалистом — ему ещё предстоит получить право им быть внутри церковной общины.
Может ли отсутствие семьи, детей или иное несоответствие представлениям настоятеля о «правильном» психологе оказаться основанием для профессиональной девальвации?
В последние два года в медиапространстве всё чаще и настойчивее используются политико-духовные дискурсивные конструкции:
духовные скрепы, культурный код, национальная идентичность, традиционные ценности и прочие обескровленные словосочетания, которые до сегодняшнего дня пока никто не разъяснил и не проиллюстрировал их наполненность на конкретном и живом человеке.
За пределами этих кенотафов происходит более содержательный процесс, выражающийся в православизации психологической науки.
Она постепенно входит в систему приходского и социального служения, при епархиях и приходах создаются центры социальной помощи, где рядом с социальными работниками, добровольцами, педагогами и священнослужителями оказывается место и специалисту-психологу.
Так постепенно возникает «православная психология», но не как единая научная школа с понятийно-терминологическим аппаратом, сформированной методологией и общепринятыми критериями научности, а пока как пространство попытки соединить профессиональную психологическую практику со святоотеческой антропологией, пастырским опытом и представлением о трихотомии человека.
И постепенно психолог уже не воспринимается как секулярный специалист, которого следует держать за церковной оградой. Напротив, его приглашают внутрь — в социальные центры, благотворительные проекты, семейные службы, кризисную помощь, но именно на этом месте и начинается самое интересное.
Потому что одно дело — признать психологию полезным инструментом социального служения, но совсем другое — признать психолога специалистом, который имеет собственный профессиональный язык, границы компетенции, этику и представление о том, что именно происходит с человеком в процессе психологической помощи.
Иными словами, дверь для психолога при храме вроде бы открылась, но это ещё не означает, что ему там приготовили место.
И вот здесь возникает вопрос, который и составляет предмет этой статьи:
почему настоятель православного храма может отказаться от создания при приходе кабинета православной психологической помощи если речь идёт о профессиональном, дипломированном и воцерковлённом специалисте, разделяющем святоотеческую антропологическую парадигму?
Введение психолога в приходскую практику означает не только расширение спектра оказываемой помощи, оно создаёт внутри прихода ещё одного профессионального субъекта, предлагающего психологический способ интерпретации проблем человека и, соответственно, иной способ определения характера необходимой ему помощи.
Там, где священник может видеть прежде всего грех или необходимость покаяния, психолог способен обнаруживать иные основания того же поведения: физиологическую дисфункцию, психологический паттерн или последствия травматического опыта. В таком случае меняется не только объяснение поступка прихожанину, но и вопрос о степени его произвольности, а следовательно, характер необходимой ему помощи.
Очевидно, что психологическая работа при приходе потенциально способна переводить часть проблем, регулярно становящихся предметом исповеди и пастырского наставления, в пространство профессиональной психологической плоскости.
Если, например, терапия приводит к снижению компульсивного переедания, хронической раздражительности или тревожности, то соответствующее поведение может измениться или исчезнуть как предмет исповедуемого греха.
Следовательно, если психолог способен уменьшить потребность прихожанина в определённых формах исповеди, то введение психологической помощи в приход изменяет не только качество самой помощи человеку, но и распределение функций, компетенций и влияния внутри приходской общины.
Таблица 1.
Проблема причинно-следственной связи между психофизиологическим феноменом и интерпретацией поведения в пространстве исповеди
Психофизиологический первоисточник | Как он может интерпретироваться в пространстве исповеди |
Ангедония | Равнодушие к ближнему, отсутствие любви и сострадания |
Гипотестостеронемия | Отсутствие семьи, скромность |
Атония | Пассивность, нежелание идти в церковь |
Перфекционизм | Патологическое стремление к идеалу, исповедание мелких проступков |
Тревожность… | Страх наказания, чувство вины, навязчивость |
Таким образом, предметом исповеди могут становиться не только грехи, обусловленные волевым выбором человека, но и симптомы более фундаментальных проблем — от психологических до нейрофизиологических состояний.
Иначе говоря, если поведение, воспринимаемое в пространстве исповеди как нравственно-волевой акт, обусловлено заболеванием или патологическим состоянием, то сама категория «грех» может оказаться ошибочным уровнем описания происходящего.
Психолог в приходе оказывается нужен именно как специалист, способный различать эти уровни: где речь идёт о нравственном выборе, где — о психологическом механизме, а где необходима медицинская диагностика и лечение.
До сих пор речь шла о том, что происходит с приходской практикой после появления в ней психолога, но возникает и другой вопрос:
на каких основаниях сам психолог признаётся подходящим для работы внутри прихода?
На практике отказ настоятеля от психолога может быть связан и с основаниями, которые непосредственно к его профессиональной квалификации отношения не имеют.
В частности, настоятель может исходить из того, что отсутствие у специалиста собственной семьи и детей способно вызвать недоверие со стороны прихожан, прежде всего при обращении к нему по вопросам семейной жизни. Даже если семейная терапия не является для самого психолога предметом его профессиональных интересов.
Здесь уже возникает другое теоретическое поле — ни о том, способен ли психолог профессионально работать с проблемой, а о том, будет ли он признан прихожанами в качестве человека, имеющего право эту проблему обсуждать.
Для светской психологической практики семейное положение специалиста в принципе не является критерием его профессиональной компетентности. Но как показывают факты, в приходской среде это может приобретать дополнительное значение, поскольку психолог оказывается включён в систему представлений о том, каким должен быть человек, которому можно доверить личную и семейную проблематику.
Таким образом, профессиональной квалификации психолога может оказаться недостаточно для его полноценного включения в приходскую практику.
Помимо дипломов, опыта и профессиональной компетентности от него может требоваться соответствие определённому мировозренческому образцу специалиста, сформированному уже не внутри психологической профессии, а внутри самой приходской общины.
Вышеизложенное демонстрирует, что имеет место возникновение своеобразной системы двойной легитимации, в частности —
психолог должен быть признан профессиональным сообществом и одновременно получить признание священника и прихода.
В первом случае речь идёт о профессиональной компетентности, а во втором — о соответствии специалиста тем представлениям о допустимом и доверительном участнике приходской жизни, которые существуют внутри самой общины и в представлении настоятеля.
Итак, психолог вроде оказался по эту сторону церковной ограды, но является ли он здесь полноценным профессиональным субъектом или лишь допустимым инструментом приходского служения, тезис пока остаётся открытым.
Перефразируя мысль С. Л. Рубинштейна, хочется понять: если профессиональная субъектность психолога определяется не только его знаниями и компетенциями, но и соответствием представлениям священника о «подходящем» специалисте — вплоть до наличия семьи и детей, — остаётся ли он субъектом профессиональной деятельности или ему ещё предстоит получить разрешение быть специалистом?
Некоторые источники
Леонов, В. А. (2023). Основы православной антропологии (3-е изд., испр. и доп.). Издательство Сретенского монастыря.
Максимович, И. (2014). Илиотропион, или сообразование человеческой воли с Божественною волею. Издательство Сретенского монастыря.
Рубинштейн, С. Л. (1922). Принцип творческой самодеятельности (к философским основам современной педагогики). Ученые записки высшей школы г. Одессы, 2, 148–154.