Алхимия зла

В XX веке человечество пережило институционализированную жестокость, скрываемую под маской прогресса. Медицинские и научные программы, декларируя спасение будущего, превращали человека в биологический материал для экспериментов. Отряд 731 в Японии, эксперименты Менгеле с Клаубергом и Бланком в нацистской Германии — это не были всплески безумия, а тщательно спроектированные системы, где личность аннулировалась ради использования биологического ресурса. В том же ряду стоит и Ясеновац, где францисканец Мирослав Филипович, прозванный узниками «брат-сатана», воплощал извращённое сращение религиозного сана и машинерии массового уничтожения.

Моральное осуждение этих фигур давно закреплено в послевоенном консенсусе. Их имена стали символами — «Ангел смерти», «японский Менгеле». Но парадоксальным образом это осуждение не распространилось на их наследие. Данные, полученные в ходе пыток и опытов, не были стерты. Они были сохранены, изучены и — внедрены в научный оборот.

(Сведения о выживании в ледяной воде, патофизиология инфекций, границы выносливости человеческой ткани — всё это зачастую скрыто под слоем вторичных источников, примечаний забытых библиографий.)

История полна примеров, когда человечество сознательно отказывалось от знаний: алхимические трактаты уходили в пламя, еретические книги — под запрет, а технологии, угрожающие человеческой целостности, жестко блокировались. Вспомним запрет эвтаназии после ужасающих программ нацистской Aktion T4 — несмотря на так называемую «медицинскую эффективность» о которой говорили её сторонники, общество отвергло саму идею. Этот запрет стал актом нравственной защиты, ставя человечность выше холодной логики и утилитарного «прогресса».

Так почему же в случае преступной медицины Третьего рейха и Отряда 731 граница не была проведена?

Не потому ли, что знание оказалось слишком полезным?

Современное научное мышление лишено цельной метафизики зла.

Оно способно одновременно осуждать методы получения знаний и использовать их результаты, не ощущая внутреннего конфликта потому, что в секулярной парадигме вина — не онтологическая категория, а лишь ситуативно-этическая реакция.

Внутри секулярной традиции важно выделить два вектора:

Один — утилитарно-прагматический, где знания оправдываются их эффективностью. Второй — этико-гуманистический, идущий от Камю, Левинаса, от части секулярных философов, пытавшихся удержать зло не через откровение, а через память страдания.

Их позиция — слабее онтологически, но она всё ещё пытается воспрепятствовать распаду меры. Тем не менее, и этот гуманизм, лишённый высшего горизонта, слишком часто капитулирует перед пользой. Потому что, не зная священного, он не знает запретного.

Его сострадание — это скорее человеческий рефлекс, чем рубеж, и в критические моменты — оно легко обнуляется.

Мы называем действия жестокими, но не злыми в абсолютном смысле. Отсюда парадокс: осуждаем способ — и восхищаемся плодом.

Логика суждения распадается, теряя опору в непреложных основаниях.

В традиционных религиозных системах вина не является следствием нарушения соглашения — она представляет следствие разрыва с бытийным порядком.

У Августина, Лютера, у Достоевского — вина не функциональна, она метафизична. Она не нуждается в доказательствах — она жжёт изнутри. Совесть не ждёт приговора — она сама становится судом.

Как писала Ханна Арендт:

“Проблема с Эйхманом заключалась в том, что он был ужасающим образом нормален. Эта нормальность была страшнее всех зверств вместе взятых.” Зло не выглядело как монстр. Оно выглядело как протокол. Форма, отчёт, техкарта.

Ё. Менгеле и С. Исии были не садистами, а логиками расчеловечивания.

Они не сбились с пути — они просто отменили человека как субъекта, а когда исчезает субъект — исчезает и преступление. Это и есть банальность зла.

Эти механизмы не остались в прошлом. Современные медицинские инновации балансируют на грани допустимого — фетальные исследования, эвтаназия под видом терапии, генетические эксперименты на грани закона и морали. Современная технологическая карта мира впитала в себя знание, добытое ценой страдания, но без внутренней анафемы.

Так, в отчёте Amnesty International “This is What We Die For”детально описано, как кобальт, добытый детьми в шахтах Демократической Республики Конго — иногда младше семи лет — поступает в цепочки поставок крупнейших производителей электроники и электромобилей, включая Apple, Samsung, Microsoft. Последующие обновления в докладе Powering Change or Business as Usual? фиксируют, что даже после разоблачений автоконцерны (BYD, Hyundai, Mitsubishi) не обеспечили должной проверки цепочек.

Расследование Associated Press (Burke, J., & Chinedu, E., “Children toil in African mines for battery metals,” AP дополняет этот образ — литиевые рудники в Нигерии, где дети работают в условиях высокой токсичности, обслуживают глобальный спрос на «зелёную» энергетику.

Эти случаи — не реликты прошлого, а живые примеры того, как человечество продолжает интегрировать результаты, происхождение которых должно бы вызывать отвращение, в ткань «прогресса».

Мы не похоронили эти данные, а заботливо их переработали, смахнув с них лишь кремационный пепел и оставили в учебниках, использовав их страдания, как используют сырьё — не задаваясь вопросом, кем они были?

В этом пепле ещё есть тепло — и, возможно, мы так спешим остудить его, чтобы не обжечься самим? Ведь если человек перестаёт быть братом — он становится материалом.

И именно здесь древнее слово звучит как всегда современно:

«Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца;

а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей»

— 1 Ин. 3:15

Этот короткий стих звучит не как упрёк, а как приговор.

Восприятие отменяет человека быстрее, чем система.

Достаточно убрать взгляд сострадания — и тот, кто был ближним, превращается в угрозу, в объект, в биомассу. Именно поэтому плоды, родившиеся в этом поле, вероятно не могут быть нейтральными?

Когда мы используем их, мы принимаем правила, при которых они стали возможными, а это уже не академическая дискуссия, а — вопрос причастности.

Мы или обозначаем границу — или позволяем ей исчезнуть окончательно?

Но есть и другой аспект: современная культура разучилась видеть в преступнике — человека, а в знании — источник опасности.

Доминирующий язык гуманитарной дискуссии всё чаще звучит терапевтически. Мы говорим: “он был травмирован”, “он не знал и подчинялся”, “это был продукт системы”. Так мы заменяем понятие зла на понятие дисфункции. Это язык не этики, а психотерапии. Он снимает ответственность, потому что не требует выбора, а только объясняет контекст.

В релятивистской системе всё зависит от обстоятельств: времени, культуры, контекста, настроения, даже персональных настроек личности. То, что сегодня считается преступлением, завтра может быть объявлено героизмом — или, в крайнем случае, «неоднозначным эпизодом». Вина теряет онтологическую прочность и становится сугубо функциональной: она больше не сигнализирует о зле, а просто указывает на нарушение договорённости. Это уже не внутренний отклик совести, а реакция на внешний отклик системы.

Но гибкая ответственность — это отсутствие ответственности.

Она не удерживает человека от зла, а лишь занимается его инвентаризацией. Секулярное мышление устраняет метафизическую вертикаль: там, где больше нет Судьи, остаётся только система оценки ущерба. Повиниться — значит изобразить искренность; искупить — заплатить; пережить вину — значит рассчитать репутационные издержки. Это уже не акт совести, а часть управленческой процедуры, а когда она заменена процедурой, внутренний рубеж исчезает. Так рождается сознание, которому нечем сопротивляться злу. Оно может его описать, классифицировать, обсудить на симпозиуме — но не осудить. И не отвергнуть, а значит, может и сосуществовать с ним.

Современный человек знает больше, чем прежде.

Он знает, чьими руками сшита его одежда.

Он знает, какие заводы собирают его технику.

Он знает, какой труд стоит за его «комфортной жизнью».

Он знает о трудовых лагерях, о рабстве, но продолжает использовать — потому что альтернативы либо дороже, либо неудобны. Это и есть современное повторение: знание, рождённое через страдание, которое не вызывает отказа.

Он информирован — но эмоционально стерилен не потому, что не понимает, а потому что не хочет чувствовать. Это не ложь и не лицемерие, а — новая форма моральной вивисекции: знать — но не переживать. Видеть — и не признавать. Страдать — только по расписанию.

Между знанием и совестью проведена чёткая граница.

Так возникает новая анатомия сознания — знание без боли, факт без сопричастности.

Ницше оказался прав: с гибелью ницшеанского бога исчез и моральный абсолют. Люди продолжают пользоваться словами: «достоинство», «сострадание», «ответственность» — но за этими словами больше нет смысла, ведь это просто риторические тени ушедшего порядка.

В этой пустоте технологизация зла становится не отклонением, а нормой. И если пустота стала нормой, то следующий шаг — принять за норму и самого человека как проект, который можно переписать, Чем и занимаются современные представители Западной «чёрной» феноменологии и антропологии в лице Дилана Тригга, Гранта, Бена Вудеда и прочих апологетов кастрированных умозаключений.

 А если человек — не образ, а биоплатформа, то и зло — не преступление, а сбой системы.

Если мы знаем о происхождении этих знаний, но продолжаем их использовать, не становимся ли мы частью той же самой системы допущения?

Личное соучастие не всегда выражается в действии — иногда оно выражается в бездействии. Зная — и не отказываясь — мы входим в зону морального выбора. Что мы делаем с этим знанием? Молчим? Уточняем источник? Или создаём альтернативы?

Если вина — это просто трансакция, то любое преступление может быть оправдано достаточной платой, а значит, приводит к исчезновению понятия «недопустимого».

В мире, где всё подлежит договору и компенсации, нет ничего священного, а значит — и ничего по-настоящему преступного.

Но теперь, зная всё это — что ты — читатель — сделаешь?

Сотрёшь источник из библиографии?

Добавишь сноску? Или сочтёшь, что это не твоя проблема?

Это и есть твой моральный тест, но не в теории, а на практике.

Мы живём среди знаний, возникших на патологоанатомических столах без наркоза. Знаний, цена которых — диссецированный человек. А если мы сегодня не чувствуем вины, то это не значит, что её нет. Это может означать лишь одно — она стала слишком привычной, чтобы вызывать боль.

Перефразируя великого Фридриха Ницше, возникает вопрос: если вместе с богом умерла абсолютная мораль, способен ли теперь человек различать преступление, превратившееся в сделку, не по последствиям, а по сути? Или зло уже мутировало в степень общественной приемлемости?

1. S. Это не манифест и не приговор — это вскрытие, где под слоями мягкой плоти наших заблуждений проступают гнойные нарывы безразличия.

Я не выписываю рецепты, потому что подлинное не рождается в одиночку, но в мучительной борьбе.

Если после прочтения вы ощутите необходимость поставить диагноз — значит, этот текст прожёг вас насквозь.

Некоторые источники

Amnesty International. (2016). This is what we die for (Index AFR 62/3183/2016, pp. 23–41). https://www.amnesty.org/en/documents/afr62/3183/2016/en/

Amnesty International. (2023). Powering change or business as usual? (pp. 12–18). https://www.amnesty.org/en/documents/afr62/7392/2023/en/

Arendt, H. (1963). Eichmann in Jerusalem: A report on the banality of evil (p. 276). Viking Press.

Baylis, F. (2024). Beyond He Jiankui: Gene editing and global ethics. Journal of Bioethical Inquiry, 21, 125–133.

Burke, J., & Chinedu, E. (2024, December 21). Children toil in African mines for battery metals. AP News. https://apnews.com/article/children-africa-mines-battery-metals-2024

Венеция, Ш. (2024). Внутри газовых камер. Подлинный рассказ работника крематория Освенцима. Бомбора.

Гесс, Р. (1958). Комендант Освенцима. Автобиографические записки. Deutsche Verlags-Anstalt, Gmbh.

Мозес, Е. (2024). Близнецы Освенцима. Правдивая история близнецов доктора Менгеле. АСТ.

Моримуро, С. (2023). Кухня дьявола. Преступления отряда 731. Концептуал.

Эдлингтон, Л. (2022). Портнихи Освенцима. Правдивая история женщин, которые шили. АСТ.

Zhou, Y., Li, J., Wang, M., & Chen, Q. (2023, March 17). China’s new ethics rules for human studies. Science, 379(6630), 1166–1167.